Издательством “Три века истории” переведена на русский язык “Черная книга коммунизма” Французские историки и социологи составили “Черную книгу коммунизма”. Книга сильно похожа на реестрик Савельича, героя пушкинской “Капитанской дочки”, который аккуратно вел учет всему барскому добру, раскраденному злодеями. Поскольку в данном случае злодеи - не пугачевцы, а коммунисты, которым было всегда мало перин, подушек, чужой земли, золота и заячьих тулупчиков (кроме разоренных стран, убитых экономик, возвращения в палеолит, аккуратного перечня терзаний и пыток из арсеналов родных нам и соседних коммун), авторы учитывают самое драгоценное и самое неповторимое: человеческие жизни.

Итак, правитель (в смысле президент) обратился к народу. Что весьма похвально, поскольку Россия этим не избалована. От Владимира Путина россияне получили через TV рацпредложения относительно фактической замены выборности всех ступеней исполнительной власти их “снимаемостью” и “назначаемостью” сверху донизу, как по партийной или военной вертикали. Кто как, а я сразу вспомнила другое, менее известное обращение - это условия, поставленные Иоанном Грозным народу из Александровой Слободы, условия его возвращения, чтобы снова царить на Москве.

О национальных интересах России ее вдумчивые правители стали задумываться задолго до того, как возникло само слово “Россия”. Киевская Русь не сформулировала свой национальный интерес, не успела. Однако не мудрствуя лукаво ее князья случайно напали на золотую жилу. Одновременно той же незамысловатой идеей проникся Новгород, после - Псков. В XIV веке на нее наткнулась Тверь. Никакой теории не было, если не считать изречение князя Владимира: “Веселие Руси есть пити”. Вместо теории была одна сплошная практика.

Юрий Любимов умеет понимать людей, когда им плохо. И вот на Таганку заявляется Евгений Онегин, идет меж кресел по ногам и провозглашает: “Таганку долго я терпел, но и Любимов надоел”. По-моему, Онегин не прав: Любимов надоесть не может. Юрий Любимов подкараулил Пушкина на маскараде, праздничном маскараде романа в стихах, увидел, как он вытирает слезы полумаской, услышал отчаяние в этом: “Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел, кто постепенно жизни холод с летами вытерпеть умел…” Увидев, пригласил закоченевшего поэта к себе, в теплый театр.

“Девушки, война, война, до самого Урала, девушки весна, весна, а молодость пропала…” Про юношей я уж не говорю. Их убьют или покалечат, а в списках они значиться не будут, потому что Минобороны нашло “ноу-хау”: рассовывать тяжелораненых вместо военных госпиталей по гражданским больницам в Ингушетии, а потом не забирать мертвые тела. Лозунг: “Война все спишет”, может быть дополнен: война спишет не только все и не только всех: своих, чужих, россиян, чеченцев, взрослых, детей, женщин и мужчин - вся страна будет списана, и в цивилизованном мире пойдет по графе “Потери”.

Не на далеких латиноамериканских плато и не в пустотах под земной корой, а в пределах нашей прозаической российской действительности, на несколько сотен или тысяч километров южнее, левее или правее Федерального Центра вращаются затерянные миры. Они, конечно, пронумерованы и оприходованы и даже называются субъектами Российской Федерации, но что из того? Звезды тоже занесены в каталоги и имеют названия. Однако от этого они не становятся ни доступнее, ни ближе. Так и с затерянными субъектами Российской Федерации.

После первых ста дней положены каникулы. И отнюдь не на острове святой Елены. И даже не на Эльбе. Потому что мы - не наполеоновская Франция. Ни блеска побед, ни сияния славы, ни наполеоновского кодекса. А Налоговый, похоже, ненадолго. Даже высшие должностные лица проговариваются. Вот когда все мышки выглянут из норок и легализуют доходы и капиталы, тогда и лязгнет мышеловка. 13-процентный подоходный налог - кусочек сыра. А прихлопнет доверчивого мышонка какая-нибудь жуткая цифра в 40 процентов.

Все революции на свете, даже самые демократические, ставят перед победителями роковой вопрос о судьбе побежденных, особенно их лидеров. Эти проблемы выстраиваются в мучительно знакомый нам ряд, только с другого конца тоннеля, из которого удалось-таки вылезти на божий свет (что нам лично не светит). Это “Чего не делать?”, “Кто виноват?” и “С кем покончить?”. Причем в последнем случае речь не всегда идет о политической смерти, часто - о вполне реальной. Наиболее потрясающие решения здесь были приняты лидерами американской и фламандской революций.

Кинематограф - это эманация национального духа и национальной истории, сладкая пыльца, которую зрители и кинокритики собирают с благоухающего (или смердящего) цветка национальной культуры. Хороший ботаник, имея на руках пыльцу, способен представить себе весь цветок. Хороший историк, имея на руках кинематограф, способен оценить, как живется-можется (неможется) народу, какое у него прошлое, какие перспективы. Шпионаж можно вообще отменить, а шпионов пустить на конверсию в кинокритиков. Кинематограф фиксирует и мощь, и агрессивность, и уровень развития народа, и ЦРУ с МИ-5-6 могли бы много сэкономить, просто просматривая советские фильмы.

Поколение XX съезда, съезда партии, которую они истово и честно возненавидели (хотя и крутились еще долго в ее орбите; что поделаешь, не было других орбит в нашей Вселенной, и не звучала иная музыка сфер), теряло веру дважды. Сначала в конце 50-х они перестали верить в Сталина и коммунизм, как Рой Медведев, Стивен Коэн и Михаил Шатров. Через те же тернии падали со звезд писатель А. Рыбаков и диссиденты Солженицын и Копелев, писательница, которую сделали диссиденткой, - Евгения Гинзбург и диссидент с внутрипартийным уклоном, которого муки сделали писателем, - Алдан-Семенов.