Если кто желает посчитать цыплят, которые возросли на наших тощих пастбищах за 15 лет со времен августовского майдана, то итог будет не в пользу демократического куроводства. «Курей», по терминологии нашего министра сельского хозяйства, как не было, так и нет. А на цыплят мор напал. Ножки Буша так и остались ножками Буша, протезы для российской демократии из них сделать не удалось. Да и Америке, видно, наскучило вытаскивать нас из болота, куда мы со сладострастием плюхаемся все вновь и вновь и каждый раз увязаем все глубже.

Не везет церкви, именующей себя Христовой (и в той же степени ею являющейся, как школьный учебник литературы является этой самой классической литературой). В отличие от красочного, причудливого, но очень однозначного ислама; слишком регламентированного иудаизма; бесплотных, туманных и таких для нас чужих буддизма и брахманизма (которые взялся исследовать серьезно один лишь Г. Гессе) - христианство, вольное и непричесанное, смело окунающееся и в человеческую душу, и в человеческую жизнь, дает такую почву для трактовок, что Святые престолы всех мастей не успевают писать опровержения, давать запретительные рекомендации и устраивать пикеты.

Наверное, это первый в истории искусства случай, когда театр, к тому же репертуарный театр, создается в чистом поле, на бивуаках, на чемоданах, доброхотным даянием другого театра - скромного театра Анатолия Васильева, у которого у самого отобрали роскошный центр на Сретенке: залы, этажи, лестницы, паркет. Васильев ставил библейские сюжеты, недоступные широким массам, и глумился весело и с блеском над затертой и зачитанной до дыр школярской версией «Евгения Онегина». Маг и чародей Васильев, сам обитающий где-то между лестниц дома, сильно смахивающего на жилой, где кусочки сцены, кулис, фойе, вешалок нарезаны в каком-то пятимерном пространстве, дает приют совсем уж неприкаянному театру Дмитрия Крымова.

Вообще-то цель любой рекламы - что-либо впарить, всучить, скормить простаку. Приходите, дурачки, и несите пятачки. Простак - находка не только для шпиона, но и для любого рекламодателя. Потому что умники, например, вообще рекламу не смотрят и не слушают, а если случайно послушают, то тут же сделают наоборот. От противного. Реклама вообще-то довольно противная штука, так что доказательство «от противного» - в самый раз. Хотя наша реклама делается явно для слабоумных: она рекламирует Каспийское море для Волги (чтобы бедная река знала, во что ей впасть) и овес и сено для лошади (а то вдруг коняга захочет питаться сникерсами).

Противники тоталитаризма сразу опознали своего в Кене Кизи. Когда он появился в «Новом мире» (да благословит Бог Твардовского, навсегда сделавшего это название желанным и манящим для любого русского и интеллигентного сердца), мы немедленно произвели «вскрытие». Надо же было выяснить, на что автор намекает. Естественно, «Полет над гнездом кукушки» в нашем-то положении намекал на карательную психиатрию. Тогда мы были слишком привязаны к этой жуткой проблематике, чтобы заметить: автору отвратна психиатрия сама по себе как крайняя форма насилия над личностью.

Надежда умирает последней. Поэтому бунтарские умы нашей интеллигенции, с ужасом наблюдающей за полной общественной прострацией, радостно выстроили целую пирамиду гражданского возрождения на базе акций дольщиков; льготников; противников реформы ЖКХ; противников всяческих реформ вообще; праворулящих автомобилистов и автомобилистов, которые против автогражданки. Беда вся в том, что пирамида - она и есть пирамида, и кончается, как всякое движение обманутых вкладчиков и других соблазненных и покинутых халявщиков, крахом, катастрофой. «Протест социальный - открытие себя для себя самого»?

А на Таганке опять аншлаг. И великий Любимов, спасенный от тяжелой болезни для России Провидением и лучшими врачами страны, честно заработавшими свои премьерные кресла, выходит на авансцену. В первый раз на весеннюю премьеру софокловской «Антигоны». На последний спектакль сезона, 20 июня. Целый месяц поставленная им «Антигона» шла без него, и тоскливо сжимались сердца зрителей, и жадно ловил все звонки, слухи и сигналы его театр. И он вышел - такой изящный, красивый, неукротимый и фрондирующий по-прежнему, в элегантном палевом костюмчике.

В 50-80-е годы у КГБ был инструмент, которого у ФСБ нет и в помине. «Допровская корзинка» была у КГБ, универсальная 70-я статья, наследница 58-й. Вернее, 58-ю поделили на 70-ю («Антисоветская агитация и пропаганда в целях подрыва и ослабления строя», часть I - 7 лет лагерей и 5 лет ссылки, II часть, рецидив или группа, - уже 10 и 5) и, что полегче и попроще, 1901 («Клевета на советский общественный строй»). Чем одно от другого отличалось, следователи КГБ знали нечетко.

Когда в начале перестройки (то лив 1987-м, то ли в 1988 году) в «Знамени» вышла статья Лисичкина (казавшегося тогда сверхпрогрессистом, а после гайдаровских реформ отправившегося в лагерь скептиков) об идеалах и интересах, мы страшно обрадовались. Нам надоело слышать об идеалах, нас перекормили мифической коммунистической нравственностью, как сегодня перекармливают христианской в интерпретации РПЦ. Нам сладко было слышать слово «интерес», и мы решительно предпочитали его. Нам и в голову не приходило, что наш идеал когда-нибудь разойдется с массовым общественным интересом и что этот интерес будем формулировать не мы.

Пьеса Андрея Вознесенского «Юнона» и «Авось» в блестящей интерпретации Марка Захарова, да еще в рок-оперном модернистском оформлении, оказалась пророчеством и предвестником перестройки. Потом злые языки тех уродов, которые до сих пор оплакивают своих мышей, крыс, тараканов и груды хлама и сора, накопившиеся в ветхом советском мире, назовут перестройку «катастройкой». Пусть их: в каждом поколении непременно есть свой балласт, отходы, ботва, даже если суммарно это 80%. Яблоки на яблоне тоже в меньшинстве по сравнению с мощным стволом, ветками, корнями и листьями.