Великая штука - побочные последствия. Великая и спасительная. Хозяева нашей жизни и судьбы совсем не умеют их учитывать, они их списывают в «протори и убытки», считая, что могут себе это позволить. И ошибаются в своей надменности и близорукости. Никите Сергеевичу Хрущеву понадобилось отделаться от сталинистов, и ради этого он утопил сталинизм в лице живого бога - Сталина. После этого он честно собрался строить коммунизм и даже попытался заручиться сподвижниками из самых перспективных социальных слоев (это же было время Че, юного Фиделя, штурма казарм Монкада и популярной песни «Пылает вся Куба, народ ее изранен и измучен»).

«Достает жизнь, всюду достает», - говорил Илья Ильич Обломов. Что там Илья Ильич! От серой и промозглой реальности пала последняя башня из слоновой кости. Владимир Сорокин, эстет, эссеист, любитель поиграть в гольф русской словесностью, великий мистификатор, прикинувшийся хулиганом и матерщинником, переводимый, покупаемый и широко издаваемый на Западе, забыл про то, что он из поколения Next и пошел по стопам Салтыкова-Щедрина, Аксенова, Замятина, Солженицына и прочих властителей дум и воителей за правое дело.

В Древнем Риме было что-то очень похожее на наши родные палестины. Сначала правили цари, и никто не возникал. От Ромула до Тарквиния Гордого, который зря обидел Лукрецию. На этом кончилась римская монархия, и началась республика. Здесь уже пошли и референдумы на Форуме, и демократические выборы по куриям, и альтернативная исполнительная власть двух консулов, и законодательная власть сената. Собственно, Рим был парламентской республикой. Хотя и она могла впасть в глубокий кризис, как во времена децемвиров.

Из всех щедринских градоначальников Юрий Лужков, всенародный мэр, лелеемый москвичами, с рейтингом, сопоставимым со сталинским (если бы при Сталине можно было свободно высказываться), напоминает только одного (и самого безобидного). Тот городской голова издавал понятные всякому указы. Вроде этого: «О правильном пирогов печении». «Всякий обыватель да потрудится. Потрудившись, да вкусит отдохновение». «Всякий обыватель да печет по праздникам пироги, не возбраняя этого себе и в будни». Правда, к этому приятному и полезному реестрику прибавлялась (и прибавляется для московитов) малая толика горечи: обыватель должен был вырезать из пирога середку и преподнести «оную в дар».

Это слово выкрикивает немая девочка Сандра, ребенок какого- то злополучного врага народа из спецдетдома. Одна из самых щемящих сцен повести Анатолия Приставкина «Кукушата, или Жалобная песнь для успокоения сердца». Она, Сандра, кричит это на бегу, выскакивая из сарая, где «вражеских» детишек обложили менты и сотрудники НКВД. Она выбегает не одна, а с малышом Хвостиком, самым младшим в банде. Кукушата решили спасти хотя бы его, ведь сарай горит, многие уже убиты, остальные ранены.

Наконец-то в этой юдоли слез, в степи мирской, печальной и безбрежной, таинственно задули теплые ветры весны, и среди января наступила то ли оттепель, то ли перестройка. Латвия, Эстония и Литва, устав доказывать России, что Волга впадает в Каспийское море (а Даугава, хоть ты ее убей, впадает совсем в другое место), решили в отчаянии обратиться к ПАСЕ. Пусть хотя бы эта компетентная инстанция вынесет свой вердикт: советский тоталитарный коммунистический режим был нелегитимным, преступным, злодейским, и поэтому оккупацию стран Балтии никак нельзя считать законной или благотворной.

«Отшумели песни нашего полка, отзвенели звонкие копыта». Это я про классику, естественную среду интеллигенции. Недаром же несчастные режиссеры XXI века на восемь ладов ставят Чехова, Ибсена, Шекспира, Гёте, Сартра, Миллера, Островского, Ануя, Камю. И в театре, и на экране. Нет замены. На экране (особенно на ТВ) в ход идет Достоевский. Версии, ремейки, сиквелы, приквелы. И зрители, и актеры, и режиссеры ведрами черпают из этого бездонного колодца, и, похоже, его не опорожнить.

Давно уже ставшая «темной» и в моральном, и в политическом, и в художественном смысле - в смысле дозоров и сил тьмы, возглавляемых Завулоном (вся страна уже два года подряд зачитывается «Дозорами» фантаста Сергея Лукьяненко), жизнь Шамиля Басаева закончилась тоже темно и невнятно. То ли по воле Аллаха, то ли по решению спецслужб. Буш нам позавидует: у него-то головы бен Ладена нет. Правда, я в своем цинизме уже и родным спецслужбам не верю.

Московские и питерские интеллигенты жадно читают труд Дмитрия Быкова о Борисе Пастернаке. Собственно, ожидали большего. Когда поэт пишет о поэте… А у Дмитрия Быкова и свои стихи очень хороши. В таком старинном, забытом, восхитительном классическом стиле. Двойственность положения Пастернака, выжившего, не сидевшего, благополучного, но раздавленного ужасом и желанием пережить это свинцовое время, была так велика, что проникла даже в творчество поэта. Не в стихи. Там он абсолютно правдив, это его дом, его стихия, сфальшивить значило бы не просто сподличать - утерять идентичность, свой внутренний код.

Экранизация солженицынского рокового романа «В круге первом», на котором посыпалась иллюзорная свобода «Нового мира» и были рассыпаны гранки уже набранного номера, выходит на экраны наших тупых телевизоров как раз вовремя. Вокруг нас с таким шуршанием, с громким звоном, с сухим треском новая путинская реальность (уже самоуправляемая, уже заехавшая в прежнюю, по Высоцкому, колею, из которой непросто будет выбраться) рассыпает набор тех самых атрибутов Запада и демократии, с которыми мы надеялись дожить свою отмороженную на советском холоде жизнь.