В России бюрократия всегда находилась в состоянии судорожного поиска оптимальных механизмов, которые бы ей позволили, наконец, всех «разрулить», всем управлять и со всеми управиться. В идеале контролировать следовало всякую подотчетную «тварь Божью» и всякий процесс, даже процедуру смены дня и ночи. Одним из устроителей этого «нового порядка» считался Николай I, который доводил регламент до мыслимой и немыслимой тщательности, граничащей с маниакалом. В результате этого «присмотра» такое бесхозное дитя, как армия, осталось настолько без глаза, что случился позорный разгром в Крымской войне.

Этот фильм возник опять на потемневшем антитеррористическом небосклоне, когда человечество (хотя бы применительно к Саддаму Хусейну) снова решает вопрос: «Бить или не бить?», способный в любую минуту нашего ядерного времени обернуться следующим хронологическим вопросом: «Быть или не быть?». Первая экранизация великого романа Невила Шюта «На последнем берегу» принадлежала Стэнли Крамеру, борцу с мифами Америки. Это были те самые шестидесятые, когда мир еще не акклиматизировался и не приспособился к ледяным реалиям «холодной войны», когда Карибский кризис привел к порогу Апокалипсиса и к негласной сделке СССР и США: Советы забирают с Кубы свои ракеты, зато Штаты не будут пытаться свергнуть кубинскую диктатуру.

Истекли медленные, благоухающие вербеной, пожелтевшие, как переплетенные в телячью кожу фолианты или как драгоценные брабантские кружева, минуты восьмисерийной, неспешной, томительной, нездешней экранизации «Идиота» в прочтении Владимира Бортко. У актеров, вошедших в эту реку, больше нет собственных имен. Они навеки останутся князем Мышкиным, Аглаей, Рогожиным, Настасьей Филипповной, Ганечкой Иволгиным. Ибо сильна, как смерть, русская классика, и стрелы ее - стрелы огненные. Каждая экранизация Достоевского - это как ведро, вытянутое из бездонного и студеного колодца.

Вы будете смеяться, но печальная история, приключившаяся с Платоном Лебедевым и подползающая к Михаилу Ходорковскому (а также внезапный интерес Сергея Степашина к карманным расходам Романа Абрамовича, который вместо жвачки и мороженого купил себе немножко «Челси»), почему-то воскресила у меня в генетической и исторической памяти «период первоначального накопления капитала», то есть XVIII и первая половина XIX века в США (а местами и добрая часть второй половины). И еще почему-то конец 20-х и начало 30-х годов в СССР, когда кончался НЭП и наступал период сплошной «Индус.

Социал-демократы проснулись к жизни не очень давно, раньше конца XIX века их и в помине не было. И неудивительно. Ведь социал-демократы, эсдеки, «седые», как их называли в романтическом обиходе классовых драк и бандитских налетов, эксов и подпольных кружков (в совокупности это почему-то считается «революционным подъемом» 1905 года), не что иное, как политическая саранча, которая «села, все съела и дальше полетела». На новые даровые харчи. На выборы. На митинги протеста, идейное содержание которых исчерпывается стишком: «Киска плачет в коридоре, у нее большое горе.

Я не люблю Эдуарда Шеварднадзе, как любого патриарха из ЦК. Да простят мне почтенные Г. Алиев, Туркменбаши, Ислам Каримов, г-н Назарбаев и первый украинский президент Кравчук, но все они для меня сатрапы. И ни один из них так и не смог стать западным лидером (кроме, пожалуй, Аскара Акаева, если бы он меньше клялся в любви России). Но тем не менее я не хочу, чтобы нынешний конфликт из-за, похоже, сверхъестественной фальсификации выборов вырос в гражданскую войну.

Год удался урожайный, то есть выборный. Все тернии и волчцы произросли на положенных им избирательных участках, и избиратель с демократического неба вернулся на прочную самодержавно-народную землю, из которой он волей Ельцина был в 1990 году взят: ибо ты совок, и в совок и возвратишься. Насчет «Нашего дома - России» у электората могли быть еще сомнения. Это была партия мэров, премьеров, вице-премьеров, но Ельцин за уши ее не вытягивал. А не президентская (всего лишь черномырдинская) партия не может быть полноценной партией власти.