«Честь тебе, Петербург чародейный, порожденье гранита и вод, дивный, стройный, булыжный, питейный, с мокрой тумбой у каждых ворот», - так начинается туманное, ночное, серебристое стихотворение, такой же гимн великому городу, который так торжественно, печально и загадочно звучит, когда от перрона Московского вокзала отходит «Красная стрела». (В начале 90-х годов ее даже пытались переименовать в «трехцветную», но ограничились переименованием (да и то ненадолго) «Ленинградского» торта в «Санкт- петербургский».) Петербург мыслился 300 лет назад как окно в Европу, но у Европы много измерений, и окно, распахнувшееся на Тауэр, Форум, Колизей, Лувр и Эскориал, не давало доступа ни на Гайд- парк, ни в солнечные римские таверны, ни на Монмартр, ни на нарядные и беспечные улицы Кордовы и Севильи.

Мы сейчас близки к фольклору, как никогда. Благо брэнд президента - не только хороший немецкий, дзюдо и горные лыжи, но и фольклор, с которым мы раньше сталкивались лишь в макаренковских произведениях о беспризорниках, блатном эпосе Высоцкого и знаменитом боевике «Место встречи изменить нельзя». С тех пор, как те же лексические единицы взяты на вооружение Кремлем, страна целиком и полностью вступила в сферу постмодерна. Когда разговоры о ренте, лицензиях, концессиях, Саудовской Аравии и о праве каждого россиянина на свой литр из недр перешли из сферы экономической за стены «Матросской Тишины», я невольно обратилась к истории и обнаружила, что понятие «ренты» в России мифологично.

Российские вольнодумцы, сначала дворяне вроде Радищева и Никиты Муравьева, автора проекта новых политических законов для российской же республики (Северное общество, декабрист с юридическим и западническим уклоном), потом разночинцы, а если попросту - интеллигенты, два века мечтали о двух вещах: об Учредительном собрании и о конституции. Особенно о последней. И все они сходились на том, что сегодня назвали бы рейтингом: узок был их круг, и страшно далеки они были от народа, который ни о каких конституциях и не помышлял.

Вовремя до нас дополз (всего-то за два года) очень актуальный американский фильм И. Уинклера «Виновен по подозрению». С небольшой поправкой на трансфер. Уж конечно, вопросы перезагрузки матриц или борьбы женщин-киберов против мужчин-киберов с идеологической подоплекой в «Терминаторе-3» гораздо актуальнее для путинской России (а ведь это уже исторический этап, так же как ельцинская Россия; Янов все писал о том, какой будет постъельцинская; так вот она и пришла), чем вопросы о свободе самовыражения для политического меньшинства и о контроле за спецслужбами, поднятые с мрачного человеческого дна И.

В России никогда не любили реформ. Чего стоит только не имеющая аналогов пословица: «От добра добра не ищут». Какой уж тут прогресс… У нас выработался огромный опыт противодействия переменам к лучшему, и «войны за просвещение» в городе Глупове - это не преувеличение Салтыкова-Щедрина, а довольно точный «технический паспорт». Первым под ушат народного гнева попал Григорий Отрепьев, и не как Самозванец, а как плохой царевич, Царевич-Плохиш. Больше всего тогдашних московитов возмущало, что он не ходит в мыльню вместе с женой, а только отдельно.

Сколько мы помним себя и русскую литературу, это всегда было так: благая весть, благостная Русь, теплая, кроткая, материнская страна и холодный, напыщенный, черствый Запад: что-то вроде кунсткамеры на плавучей льдине, постоянство геометра, поджатые губы, фальшь и скаредность. Западная традиция здесь тоже однозначна, хотя и противоположна (и в некотором роде обоснована): является на театре исторических действий некий знатный иноземец, пишет после «мемуар», дивится, злобствует, брезгливо указует на рабство и темноту. Все маркизы, посетившие Россию, - немножечко Кюстины.

Есть у Геббеля пьеса «Кольцо Гигеса». У Геббеля выходит, что использование этого кольца даже в благих целях приводит к фатальным последствиям. Вывод противоречит европейской традиции: «Сна мирового ты не нарушай». Восточный фатализм, которому созвучны большинство рекомендаций и ламентаций ООН: пусть все идет как идет (как шло в 1948 г.); пусть в Совете Безопасности заседают пять великих держав (четверо победителей во Второй мировой войне и один коммунистический Китай); пусть возжелавшие нечестивой свободы народы сгинут во имя священной территориальной целостности; пусть сатрапы, тираны и диктаторы топят своих подданных в крови и гноят их в узилищах во имя сакрального принципа невмешательства в чужие соседские дела; словом, пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов, пусть хрустят крахмальные манжеты у наших рубашек, которые ближе к телу, и пусть пахнет пирогами из наших хат, которые всегда с краю.

Призрак бродит по Европе, призрак либерализма. Он не шатается по трактирам и не спит в ночлежках и стогах сена; он прилично зарабатывает, останавливается в лучших отелях и управляет машиной самой престижной марки. У призрака есть деньги, он умеет их зарабатывать и щедро оделяет ими тех, кого захочет. Но только тех, кого выберет он, а не государство. Ни в одном европейском парламенте его не хотят видеть, хотя он ни у кого ничего не просит, и именно потому, что ничего не просит.

Лени Рифеншталь на нас не хватает. Триумф неволи с одной стороны - это, как правило, триумф воли с другой. Лени Рифеншталь могла бы снять оскароносный фильм: стройные чеченские очереди за бюллетенями на избирательных участках, осененные путинскими и кадыровскими портретами, федеральные солдаты, организованно голосующие за чеченскую конституцию, умытые танки, улыбающиеся во все гусеницы, добродушные блокпосты… Ни выстрелов, ни пикетов… Как там сказал Вознесенский шестидесятых: «Невыносимо, когда насильно, а добровольно - невыносимей!».

«А для низкой жизни были числа, как домашний, подъяремный скот, потому что все оттенки смысла умное число передает». Так писал Гумилев. Он, как всякий гуманитарий, числа слегка презирал, зато слово боготворил. «Но забыли мы, что осиянно только слово средь земных тревог, и в Евангелье от Иоанна сказано, что Слово - это Бог». Вот вам и идейное обоснование спора физиков и лириков. Лирики - высшая раса, физики - хозобслуга. Если приложить эту вечную коллизию к системе образования, то мы получим следующий расклад: Древний Египет - превалируют физики.