Решил режиссер Юрий Любимов собрать творческую интеллигенцию на худсовет. Обсудить репертуар, обмозговать, где бы найти спонсоров, решить, как биться за территориальную целостность Таганки, 75% которой оккупировали коммунисты во главе с Губенко.

Ну, сидит в одном углу Е.Яковлев из “Общей газеты”, в оставшихся углах разные маститые литераторы и лидеры общественного мнения. Сидит и грустно глотает диетические маслины обаятельный Константин Боровой. И забрел на этот фуршет Александр Минкин, который до гайдаро- и чубайсоведения занимался театроведением.

И говорит обаятельный Константин Боровой печальным голосом, протяжно вздыхая: “Ах, как мы много денег потратили на выборы. Почти столько же, сколько было затрачено на ваши, Саша, статьи”.

Ну, Минкин начинает подниматься из-за стола со словами:

• Если вы, Константин Натанович, хотите сказать, что я деньги за это брал, то я могу вам в морду дать.

А обаятельный Боровой отвечает ему ласково:

• Не советую, Саша, я долго занимался каратэ.

Минкин тут же садится обратно.

• И вообще, - говорит Боровой, - не во мне дело. Сейчас еще Лерочка придет. (Лерочка - это я, между прочим.)

Открываю я дверь и не успеваю еще ничего увидеть. Бросается на меня Боровой, хватает меня за руки и кричит:

• Не трогай его! Пусть живет! Все-таки божья тварь!

В чем дело, думаю. Потом замечаю Минкина. Говорю Любимову:

• Юрий Петрович, давайте так сделаем: сначала мы пообсуждаем, а Минкин за дверью постоит. А потом мы все уйдем, а вы с Минкиным обсудите, что надо. Не можем же мы в таком обществе находиться.

Потом обращаюсь к Минкину и отчеканиваю, мысленно позвякивая шпорами, как в офицерском Собрании:

• Я не привыкла сидеть в одном помещении с подлецами, с негодяями и продажными тварями.

Минкин то ли сумку застегивает, то ли ПТУРС в ней ищет.

Любимов его уговаривает с юмором отнестись к ситуации. Какая, мол, мизансцена, как у него в театре.

А я свою линию гну:

• Я вам, господин Минкин, предоставляю право выбора оружия, как оскорбленной стороне. Но я публично вас вызываю на дуэль, потому что считаю подонком. А если вы драться не будете, вся Москва об этом узнает.

Минкин лепечет, что вообще-то он тоже меня считает дурой, но никуда при этом не вызывает.

• Ну и что, - я говорю, - за глупость на дуэль не вызывают, а за подлость - за милую душу.

Ну, Минкин окончательно замолкает и в скором времени уходит. Худсовет начинает меня упрекать, что я Минкина выгнала и что это слишком круто.

• Ну и что, - говорю, - я теперь буду всюду ходить, на все тусовки, и буду выгонять подлецов, раз вы сами не умеете. Хорошо, что еще со мной Льва Разгона не было, а то он имеет привычку не разговаривать, а пощечины давать. И не ответишь никак - он ведь немолод, целых 90 лет.

Так и не стал Минкин драться ни на шпагах, ни на пистолетах. Но самое прискорбное, что за это при царском режиме выгоняли из полка. И я теперь очень волнуюсь: вдруг Минкин служит в каком-нибудь полку и его из-за меня из этого полка вычистят?